Культурный код искусственного интеллекта: почему мы спорим не о технологии, а о термине

Недавно я участвовал в эфире программы «Мы и наука. Наука и мы» на НТВ, где мы вместе с коллегами – культурологом, специалистом по предиктивной аналитике и представителем президента по международному культурному сотрудничеству – обсуждали тезис, что через 10 лет искусственный интеллект обретёт культурный код. По итогу дискуссии я поставил свой прогноз на максимум – 100%. Но чем дольше я формулировал этот ответ в эфире, тем яснее понимал: сорока пяти минут телевизионного времени недостаточно, чтобы разобрать, почему сам вопрос сформулирован некорректно – и именно в этой некорректности кроется самый интересный вывод.

Проблема не в интеллекте, а в определении «кода»

Термин «культурный код» пришёл к нам из семиотики и структурализма шестидесятых годов – работ Ролана Барта, Клода Леви-Стросса, а в отечественной традиции – Тартуско-московской семиотической школы, Юрия Лотмана и Вячеслава Иванова. Уже тогда закладывалось фундаментальное разделение: код – это структура отношений между знаками, а не сумма самих знаков. Код – это грамматика, а не словарь.

Проблема современного дискурса об ИИ в том, что мы систематически путаем эти два уровня. Когда говорят, что большая языковая модель «обучена на всей культуре человечества», имеют в виду накопление словаря – гигантский объём текстов, изображений, паттернов. Но код в строгом семиотическом смысле – это не накопленный материал, а операция обозначения: почему именно этот жест, этот цвет, эта интонация значат то, что они значат для конкретного носителя культуры, а не для стороннего наблюдателя. Модель прекрасно статистически воспроизводит связи между знаками. Она не производит операцию означивания – она её имитирует, беря на вход чужую, уже готовую грамматику.

Отсюда и парадокс, который мы обсуждали в эфире: спросите модель на русском, почему Достоевский превосходит Шекспира, – получите убедительный панегирик. Задайте зеркальный вопрос на другом языке – с той же уверенностью получите противоположный ответ. Это не свидетельствует о наличии у модели культурного кода. Это свидетельствует об отсутствии у неё какого бы то ни было кода вообще – только оператора интерполяции, который достраивает ответ под грамматику запроса. У алгоритма нет «нет», потому что нет и позиции, из которой можно было бы это «нет» произнести.

Библиотекарь, а не носитель знания

В эфире я проводил аналогию с библиотекарем: связь читателя с фондом библиотеки опосредована не содержанием карточек, а тем, кто держит ключи от картотеки. Искусственный интеллект выполняет ровно эту функцию – он не источник знания, а инфраструктура доступа к нему, устроенная так, что на любой ваш запрос она вернёт максимально релевантный, максимально угодливый ответ. Это принципиально иная эпистемологическая позиция, чем позиция автора или носителя традиции. Библиотекарь, при всей своей полезности, не является автором фонда – и странно было бы требовать от него собственного литературного стиля.

Здесь кроется методологическая ошибка большинства спекуляций о «сознании» и «культуре» ИИ: мы оцениваем инфраструктуру доступа к знанию по критериям, применимым только к производителю знания.

Почему культурный код всё равно не выводится из данных – даже больших

Второй тезис, который я развивал в дискуссии – культурный код передаётся от поколения к поколению не через информацию – даже огромный её объём тут не поможет. История с коробкой орденов моей прабабушки, которую моя дочь берёт в школу для рассказа о предках, – это не данные о войне 1941–1945 годов. Данные о войне доступны в любом учебнике и любой нейросети. Ценность в другом: в физическом артефакте, передаваемом из рук в руки, в ритуале 9 мая, повторяемом телесно, а не считываемом. Культурный код в этом смысле – не файл, а практика. Модель может помочь реконструировать факты о предках, сопоставить архивные записи, даже дофантазировать недостающие детали биографии. Но она структурно не способна воспроизвести сам акт передачи – потому что этот акт требует не вычисления, а телесного, эмоционально нагруженного присутствия внутри традиции, а не снаружи неё.

Отсюда практический вывод, важный не только философски, но и операционно: главным защитным навыком при работе с ИИ становится не техническая грамотность, а критическое мышление – способность не принимать синтетически убедительный, эмпатически подогнанный под вас ответ за истину только потому, что он психологически комфортен.

Тогда почему 100%?

Мой прогноз на максимум не противоречит всему сказанному выше – он строится на другом основании. Я не утверждаю, что ИИ обретёт культурный код в строгом семиотическом смысле – как автономную позицию обозначивания. Я утверждаю, что он неизбежно достигнет функционального синтеза: симуляции культурного слоя, которая на практике будет работать так же убедительно, как и «настоящий» культурный код – просто потому, что мы уже наблюдаем этот процесс в смежных областях. Цифровизация музеев, интерактивные исторические реконструкции, генеративные модели, воссоздающие стилистику эпох, – это уже сегодня работающий культурно-интерактивный слой, на основе которого выстраивается следующий уровень. Это будет имитация в философском смысле – синтез, не претендующий на подлинность, – но именно на такую имитацию, а не на подлинность, был рассчитан изначальный вопрос программы.

Разница между «ИИ обретёт культурный код» и «ИИ построит убедительный симулякр культурного кода» – это разница, которая имеет значение для философа и почти не имеет значения для рынка, для образования, для музейного дела. И именно поэтому дискуссия «оптимистов» и «скептиков» в студии в некотором смысле велась о разных вещах, оставаясь неразрешённой – не потому, что кто-то был неправ, а потому что мы изначально не договорились об определении.

Более подробный разбор технологических и методологических вопросов ИИ – в моём Telegram-канале «ИИ без иллюзий».